Vigoda

Выставка 200 ударов в минуту в Музее современного искусства

Содержание

Выставочная мода: экспедиция по экспозиции

Выставка 200 ударов в минуту в Музее современного искусства

Новый маршрут по экспозиции в Третьяковской галерее. Анастасия Замятина / Третьяковская галерея

Сложные формы стали популярны. Урбанисты сделали новый маршрут по экспозиции в Третьяковской галерее, фонд V-A-C приглашает философов и поэтов писать пьесы с помощью произведений современного искусства. Давайте попробуем мысленно собрать выставку о том, как кураторы выстраивают истории.

С чего начать? Конечно, с вопроса о том, с чего все началось. Его постановка определяет то, как мы понимаем историю и как мы ее рассказываем. «Откуда пошла есть Русская (вариант: Тамбовская, Французская, Нью-Йоркская и т.п.

) земля?» Ответ музейщиков XX века: «Все началось в таком-то году, когда такие-то люди собрались вместе и основали поселение…» История — это хронология. Отсюда и стандартное членение экспозиционного плана: древность, средневековье, детство, отрочество, голубой период, слава, смерть.

Не составит труда показать на нашей выставке десяток таких планов — для любого типа музея.

New York at Its Core («Нью-Йорк в его сути»). Выставка в Музее города Нью-Йорк. Museum of the City of New York

В XXI веке от хронологии не то чтобы совсем отказались. Произошло другое — изменилось отношение музея к истории. «Мы думаем, что Нью-Йорк создают четыре фактора: деньги, плотность, многообразие и креативность.

Нью-Йорк не закончен, он продолжает создаваться», — так отвечает на вопрос о том, с чего все началось, Сара Генри, главный куратор открытой в 2016 году экспозиции Музея города Нью-Йорка New York at Its Core («Нью-Йорк в его сути»).

Франсис Конт, член бюро дирекции Музея цивилизаций Европы и Средиземноморья в Марселе, в 2011 году говорил о задаче еще не открытого музея так: «Изучение современности, увиденной в широкой исторической перспективе».

Он же предлагал опереть основную экспозицию на пять тематических линий: рай, град земной, вода, путь-дорога, мужское — женское. Вот так. Ничего не началось — все только начинается.

Не хронология — а анализ или рассказ о главных факторах, двигавших и двигающих историю вперед.

Выставка «Гипноз пространства. Воображаемая архитектура». ГМЗ «Царицыно»

Для полноты картины посмотрим на планы двух самых заметных московских выставок последнего времени. Вот названия разделов экспозиции «Гипноз пространства. Воображаемая архитектура.

Путь из древности в сегодня» в Государственном музее-заповеднике «Царицыно» (проект куратора и историка искусства Сергея Хачатурова): «Марс атакует — Коридор Гонзаги — Opera seria («серьезная опера») — Храм — Волшебный фонарь — Carceri («темницы») — Павильон — Руина — Машинерия праздника».

Тут не только никакой хронологии, но вообще никакой однородной классификации не видно! Ну что ж, у экспозиции «Генеральная репетиция.

Представление в трех актах», которую фонд V-A-C открыл в конце апреля в Московском музее современного искусства (ММОМА), не только тематическое членение, но и название трудно показать, потому что и то и другое трижды поменялось за три месяца. И все это к тому же «спектакль», а не выставка.

Выставка «Генеральная репетиция» в ММОМА. V-A-C Foundation

У современного рассказчика другие цели и другие методы, потому и повествование он ведет по-другому. Как? Похоже, мы плавно перешли в следующий зал (границы между разделами в современной экспозиции не всегда четки).

Зал гипертекста

Огромное открытое пространство заполнено самыми разными вещами. Группа зеркал всех времен и народов, коллекция кувшинов пяти веков и пяти континентов, «звуковой костюм» Ника Кейва рядом с каменным календарем майя. На стене вы читаете описание выставки: «Соединяя места».

Куратор предлагает подумать, как с помощью предметов в зале человек моделирует вселенную. Вы идете к другой стене и читаете еще одно описание, на сей раз под заголовком «Соединяя людей».

Теперь спрашивают, как с помощью этих же предметов человек выстраивает свою идентичность и коммуницирует с другими.

На самом деле эта выставка называется Сonnecting Сultures: a World in Brooklyn («Соединяя культуры: весь мир в Бруклине»). Открыта она в 2012 году в Бруклинском музее в Нью-Йорке и до сих пор остается одним из самых радикальных примеров гипертекстовой экспозиции.

Connecting Cultures: A World in Brooklyn («Соединяя культуры: весь мир в Бруклине»). Выставка в Бруклинском музее. Brooklyn Museum

Насколько мне известно, термин «гипертекст» применительно к отечественному музееведению начал активно использовать музейный проектировщик и теоретик Николай Никишин.

Он же создал в Анадыре экспозицию «Человек и Чукотка» (в Музейном центре «Наследие Чукотки»), дающую посетителю множество способов не только выстраивать маршруты (и связи) между смысловыми блоками, но и настраивать под свои задачи освещение в зале.

Сейчас гипертекстовый принцип чаще реализуется не в возможности хаотично блуждать между разделами (в конце концов, музейщики обычно работают с последовательностью комнат, которая хаотичное блуждание исключает), а в игре масштабами.

Как пример покажем уже упомянутую экспозицию Музея города Нью-Йорка. Хронологическое деление здесь — только отправная точка для перетекающих из эпохи в эпоху сюжетов.

И каждую тему можно, как в Интернете, развернуть до любой глубины: от общего взгляда на набор экспонатов и заголовок до погружения в бесконечные истории и цитаты, мультимедиадополнения и прочее.

Зал метафоры

Выставка «200 ударов в минуту». ММОМА

В этом зале то же самое, что в предыдущем, только с другой стороны. И в этом вся соль. Маршалл Маклюэн еще до изобретения Интернета писал, что мир постепенно возвращается к дописьменным, синкретическим формам мышления. Интернет эти процессы ускорил и усилил.

Чем большее количество информации поступает к нам по разным каналам, тем больше запрос на связи между вещами — причем не логические, а образные и эмоциональные.

Так вместо логических классификаций музейное повествование начинает опираться на метафоры и состояния, на уподобления всего всему или рассказывание одной и той же истории сотней разных способов.

Тут мы покажем документацию экспозиции куратора и писателя Анны Наринской «200 ударов в минуту. Пишущая машинка и сознание XX века» (ММОМА, 2017). Методы работы писателей и поэтов с черновиком, методы следователей НКВД, допрашивавших этих писателей и поэтов, — все это и многое другое «извлечено» из пишущей машинки. Все истории разные — и все связаны между собой.

Opera: Passion, Power and Politics («Опера: страсть, власть и политика»). Выставка в Музее Виктории и Альберта. V&A

Здесь же дадим пару инсталляций из открытой осенью прошлого года в лондонском Музее Виктории и Альберта выставки Opera: Passion, Power and Politics («Опера: страсть, власть и политика»). Ее создатели взяли в оборот около 20 этапных опер с XVII по XXI век.

Про каждую рассказано, что нового она принесла в развитие жанра и на какие запросы и «страсти» эпохи это новое отвечало. Кардинально меняют впечатление наушники, в которых нужная ария включается сама, когда вы оказываетесь перед соответствующей витриной.

Вы не только начинаете слышать различия между музыкальными языками — вы начинаете чувствовать дух и драму эпохи.

Так, с музыкой — самым эмоциональным из искусств — и в наушниках, символизирующих интимность в публичном пространстве, мы переходим в следующий зал, посвященный тому, ради кого все и делается, — посетителю.

Зал героя

Нас встречают довольно громоздкие электронные устройства из бостонского Музея науки. Пользоваться нужно вдвоем. Вы садитесь с разных сторон — и спорите.

«Должно ли государство что-то сделать, чтобы прекратить распространение сладкой газировки, ведь она вредна?» Устройство подкидывает обеим сторонам аргументы: вред доказан такими-то и такими-то исследованиями, но ведь есть право американца на свободу частной жизни…

«Что вообще не вредно? А алкоголь? Сухой закон помните? Куда это привело?» Результат, по словам кураторов экспозиции, заключается в том, что вместо «мнения» у человека появляется видение проблемного поля.

Он уходит из музея менее уверенным в своих взглядах, но более готовым думать и обсуждать. Весь музей — это коммуникация, результат которой — не новая информация, а новые форматы мышления.

А где же музейный предмет? Где же История? В XVIII веке Фонвизин смеялся над Митрофанушкой, путавшим истории скотницы Хавроньи с Историей с большой буквы.

Но сейчас музей делает ровно обратное — пытается пробиться из больших исторических нарративов к маленьким историям людей.

Здесь я бы показал экспозиции, возникшие на Дальнем Востоке благодаря Российскому фонду культуры: «Тихоокеанское время» во Владивостоке и «Города по имени Находка» в Находке. Основные сюжеты тут переданы через прямую речь героев.

Постмодернистские ходы в духе «выставки о выставках» тоже часто возникают как результат стремления говорить с посетителем на равных, включить его в соавторы.

Для американских и британских музеев нормальна ситуация, когда идею экспозиции ищут вместе с локальным сообществом, а потом вместе же работают над проектом.

Если никто из сообщества работать бесплатно не согласен, значит, тема не отражает его реальные интересы.

Зал слов

Инфографика в Музее Нью-Йорка. Фото : Pentagram

Конечно, какая история без текста? Мы покажем здесь инфографику, демонстрирующую, как растет объем текста в экспозиции год от года — несмотря на внедрение мультимедиа и прочего.

Любопытно будет также собрать на одной стене несколько текстов англоязычных музеев, а на другой — отечественных. На нашей стене мы увидим длинные простыни текста.

У них текста не меньше, но он подан в виде схем и инфографики, разбит на множество мелких заметок, объединенных общей структурой. И конечно, здесь будут вопросы. Вопросы в текстах, вопросы в заголовках — любимый прием британцев.

Похоже, что многим отечественным кураторам подобные приемы все еще кажутся «упрощением».

Длинный текст, начинающийся со слов «как писал Жак Деррида», по-прежнему главное оружие куратора (особенно в области современного искусства), которое он обращает против посетителя.

И проблема не в том, что посетитель не читал Деррида (может, и читал), а в том, что подобные тексты выключают его из процесса самостоятельного исследования экспонатов и связей между ними. Все уже объяснено — на что тогда смотреть?

Зал будущего

Выставка «Цай Гоцян. Октябрь» в ГМИИ им. А.С.Пушкина. ГМИИ им. А.С.Пушкина 

Да, современный музей работает с будущим. В уже ставшем классическим варианте «новой экспозиции» на Западе вы обязательно выйдете в зал, где вам предложат что-то смоделировать на основе понятого.

В ход пойдут уже упомянутые вопросы: а что будет, если в городе ограничить это и начать развивать то? «На протяжении веков люди боролись за свои права.

Как вам кажется, что еще в нашем обществе нуждается в изменении?» — спрашивают посетителя в Музее истории народа в Манчестере.

Но мы пойдем по традиционному пути более метафоричных и туманных музеев. Оставим стены пустыми и только на одной поместим фотографию фасада Государственного музея изобразительных искусств им.

Пушкина, целиком скрытого за гигантской инсталляцией, которую китайский художник Цай Гоцян «вырастил» из деревьев и детских кроваток в прошлом году. Вечное, классическое и неизменное, уступающее место живому, сиюминутному и человеческому — но все же поддерживающее его сзади.

Музей, сам ломающий свое пространство и выплескивающийся на улицу. Такого будущего, возможно, никогда не будет, но оно все время начинается.

Источник: http://www.theartnewspaper.ru/posts/5981/

Кирилл Асс и Надежда Корбут: «Архитектор может научить людей читать вещи» • ARTANDHOUSES

Выставка 200 ударов в минуту в Музее современного искусства

Архитекторы Кирилл Асс и Надежда Корбут — одни из главных звезд московского выставочного бума последних лет.

В их послужном списке несколько десятков проектов, самые громкие из которых принимали крупнейшие столичные музеи, — «Кунсткамера Яна Шванкмайера» в Музее современного искусства «Гараж», «Взгляни в глаза войны» в Новом Манеже, «До востребования» в Еврейском музее и центре толерантности, «200 ударов в минуту» в ММОМА. Среди последних совместных проектов архитекторов — экспозиция «Салоники. Коллекция Костаки. Рестарт» в Музее современного искусства в Греции и выставка «Анатомия кубизма» в ГМИИ им. А. С. Пушкина. В интервью ARTANDHOUSES Кирилл Асс и Надежда Корбут рассказали о силе «простой бумажки», инертности в архитектуре и создании микрокосмоса.

Один из последних ваших проектов — «Анатомия кубизма» — небольшая камерная выставка, занимающая один зал в огромном здании ГМИИ. Вы же привыкли работать с большими пространствами и большими объемами. Что вас как архитекторов привлекло в этом проекте?

Н. К.: Это интересная история. Из Малаги привезли дневник Пикассо, состоящий из тридцати набросков, сделанных в обычной учебной тетрадке. Эта жалкая выцветшая тетрадка и есть главный экспонат. Она много раз выставлялась в разных музеях мира, а в Москву ее привезли впервые.

Здесь, на этих страницах, произошла революция, потому что именно в этих набросках Пикассо перешел от классического восприятия мира к кубистическому.

Он их сделал перед тем, как написать «Авиньонских девиц», которые стали первым в истории кубистическим полотном.

А кураторы выставки подобрали некоторые предметы из коллекции музея, которые этой тетрадке аккомпанировали. Это наша вольная интерпретация, конечно.

К. А.: Наша задача как архитекторов состояла как раз в том, чтобы не мешать зрителю воспринимать материал. Мы поместили эскизы под стекло и в массивные рамы, перемежая их предметами из собрания ГМИИ — они отсылают к сюжетам Пикассо, представленным на выставке.

Вы не впервые работаете в пространстве ГМИИ. Насколько это сложно — каждый раз заново переизобретать одно и то же пространство?

Н. К.: Каждый раз стоит задача создать микрокосмос, в который попадает человек. Эта атмосфера должна быть ненавязчивой, она не должна мешать экспонатам. Но при этом человек должен переключиться с бытового восприятия вещей на созерцание. Для этого существует масса приемов.

Помимо всех известных театральных эффектов, можно использовать какие-то животные, рефлекторные эффекты. А для этого нужно вспомнить, что происходит с тобой, когда ты думаешь о тех или иных вещах, и, пользуясь бесконечным количеством ассоциаций, надергать из проявленной новой сети этих вещей какие-то триггеры.

Мы обычно равняемся на себя и стараемся воспроизвести те ощущения, которые возникли бы у нас.

Выставка в ГМИИ — скорее исключение из правил, потому что сейчас вы по большей части работаете с документальной темой. Вы продолжите двигаться в этом направлении?

К. А.: Да, для нас это сейчас важная тема. Мыначали работать над выставкой, посвященной Александру Солженицыну.

Она разместится в Государственном архиве и охватывает краткий период «легализации» Солженицына в СССР и его взаимоотношения с Твардовским — с реабилитации и публикации «Одного дня Ивана Денисовича» и до высылки Солженицына и смерти Твардовского. А в ноябре откроется выставка, которая будет приурочена к пятилетию проекта «Последний адрес».

Что это будет? Каталогизация существующих табличек?

К. А.: Куратор Анна Наринская предложила рассказать о самом процессе сохранения памяти в форме таких небольших мемориалов. История «Последнего адреса», его непростая судьба — это слепок грандиозного раскола, существующего в нашем обществе.

По сути, мы имеем дело с двумя прямо противоположными пониманиями ценности человеческой жизни. Одни считают, что жизнь человека можно приносить в жертву «интересам государства», другие с этим категорически не согласны, потому что человеческая жизнь бесценна.

Одни устанавливают мемориальные таблички в память о жертвах террора, а другие их срывают, потому что это портит им настроение.

Такая реакция — это «проблема языка»? То есть мы просто не можем доступно объяснить людям, почему о тех или иных вещах важно помнить?

К. А.: Это проблема образования. Люди не знают своей истории, поэтому всё, что кажется им чужим, непонятным, не заслуживающим доверия, воспринимается враждебно — и они готовы принять принесение других людей в жертву ради «высших ценностей». В любом случае придется переработать травму XX века, иначе эта проблема не решится.

Мы на протяжении последних как минимум десяти лет наблюдаем эту войну за память. Что архитекторы могут сделать для ее сохранения?

К. А.: Архитекторы мало что могут сделать, потому что они принадлежат к гильдии, которая занимается строительством домов. Иными словами, они имеют дело с формой предметов, которая, на первый взгляд, очень слабо связана с памятью.

Единственное, что может сделать архитектор, — научить людей читать вещи. Если ты видишь некое важное содержание, которое есть в том или ином здании, неважно, новом или реконструированном, если это содержание лично для тебя важно, ты найдешь способ рассказать о нем другим.

Но у нас в большинстве случаев дома, которые хранят память, просто сносят.

Н. К.: В русской культуре вообще отсутствует понятие о ценности существующего.

К. А.: Ну, это не новость, потому что еще в XIX веке любители старины занимались спасением икон XV–XVI веков, которые массово выбрасывали, потому что те закоптились.

Н. К.: А в 1960–80-е люди точно так же выбрасывали мебель и предметы интерьера начала века, потому что они олицетворяли «старую» жизнь, от которой всем хотелось уйти. И этот процесс никогда не закончится.

Есть ли какие-то табу при работе над мемориальными выставками?

К. А.: Всякий раз приходится искать новый ответ. У нас есть задача — например, выставить 200 бумажек. И мы располагаем их в предложенном пространстве так, чтобы это не было пошло, плоско, скучно. Никакого каталога с прописями, как надо и как не надо, у нас в голове нет. Интуиция — наш главный инструмент.

Н. К.: А иногда срабатывают как раз самые прямые и плоские ходы. Например, готовя выставку про пишущие машинки («200 ударов в минуту»), мы просто положили под стекло тысячи бумажек. А на стыке мимолетных случайных сцепок сознания появляется образ тонких высоких ножек пишущих машинок, которые расположены на уровне глаз. Это физическое ощущение в большой степени.

Выставки, которые вы делаете для разных музеев, — ваше основное занятие сейчас?

Н. К.: Это наше хобби, мы их делаем ради себя в первую очередь. Мы не хотим их ставить на поток. И потом, любой законченный проект — это адреналин и большой эмоциональный всплеск.

Выставка — это, как правило, полгода работы, дом или квартира — несколько лет. И потом, далеко не все проекты, которыми мы занимаемся как архитекторы, дают возможность полноценно высказаться. Можно придумать анекдот, а можно написать роман.

Квартира — это анекдот, выставка — роман.

Последние пару лет у российских музеев возник интерес к литературным выставкам. Самой заметной стала «200 ударов в минуту» в МОМА, затем были выставки о Томасе Манне и Людмиле Петрушевской, сейчас вы готовите проект про Солженицына. С чем связан этот интерес к литературе?

К. А.: Возможно, это следствие падения интереса к чтению, о котором у нас много говорят, и попытка заменить чтение смотрением. Хотя в результате посетители таких выставок страшно много читают.

Это как будто бы дает возможность узнать что-то за час, а не тратить несколько дней и даже недель на книгу или целый пласт литературы.

Хотя, как показывает практика, на такие выставки приходят люди, которые и так много читают.

Н. К.: Это мировая тенденция: художники и кураторы сегодня проявляют интерес не только к визуальным искусствам, видео, фотографии, но и к другим видам искусства. Есть же, например, выставки, посвященные опере.

И делают их не профессиональные кураторы, а литературные критики, музыканты и другие люди «изнутри»

К. А.: Кураторская выставка как жанр ушла в прошлое вместе с 1990-ми и нулевыми годами. Сегодня любая выставка — это сложный комплексный проект, над которым работает множество людей. Например, все последние выставки про авангард находятся на стыке технологий, искусства и литературы. Это метавысказывание, метапроизведение, которое требует совсем другого подхода к работе.

Вместе с тем многие кураторы, да и художники всё еще находятся в плену нашей российской концептуальной традиции, где всё есть текст

К. А.: С одной стороны, это так, с другой — когда ты делаешь выставку про текст, ты показываешь всё что угодно, кроме текста. Демонстрируются не тексты, которые чаще всего уже прочитаны, а артефакты, рукописи например. В этом и состоит главная сложность работы с такого рода выставками.

Н. К.: Бумажка с текстом может воздействовать сильнее любых предметов. Некоторые записки, которые мы видели, готовя выставку про Первую мировую войну («Взгляни в глаза войны», Новый Манеж, 2014), просто потрясают сознание. Например, держишь в руках бумажку с надписью: «Хороший день. Завтракали одни. В 2¼ отправились в Зимний.

Подписал манифест об объявлении войны», и у тебя в горле пересыхает. Это шок. Ты видишь, как легко два недальновидных человека разменяли жизни миллионов людей и свои империи. Но шок не от слов, а от сочетания слов и предметов, от реальности слов как объектов.

Именно поэтому, делая подобные выставки, мы настаиваем на том, чтобы все документы были подлинными.

Трудно, наверное, их заполучить?

К. А.: Всегда по-разному, всё зависит от важности той или иной бумажки. Например, мы сейчас делали выставку про Каролу Неер, и там не было ни одного оригинала, потому что их невозможно достать. Те документы, которые хранятся в России, находятся в архивах КГБ, те же, что в немецких музеях, привезти сюда нереально, потому что это очень дорого.

Мы это поняли, приняли правила игры такими, какие они есть, и поменяли стратегию — решили, что выставка вся будет из копий. И, наоборот, не позволили кураторам выставлять настоящие вещи, которые не имеют отношения к персонажу. Единственный оригинальный объект там была книга о Кароле Неер и миска из ГУЛАГа, потому что она безлична.

Всё остальное — намеренно обезличенное, потому сама история ГУЛАГа — она про потерю личности.

Наблюдая за выставочным бумом последних лет, начинаешь думать, что в музейном дизайне за это время произошла настоящая революция, тогда как в большой архитектуре, напротив, ощущается застой. Насколько это соответствует действительности?

К. А.: В архитектуре все процессы идут очень медленно, это чрезвычайно инертная сфера. Кроме того, пространства для новых идей здесь не так много — в мире почти всё уже построено. Для западного архитектора, если мы не говорим о гигантах, большая удача что-то построить или даже реконструировать какой-нибудь дом, сделать интерьер магазина или кафе.

В России ситуация чуть лучше, здесь работы больше, но тоже всё медленно двигается. А музейный дизайн — это поле, на котором есть где развернуться. Музей — это концентрация памяти, это современный храм, апофеоз развития цивилизации. И как в XVI веке художники расписывали храмы и видели в этом свою главную миссию, так сейчас архитекторы преобразуют музейные пространства.

Здесь еще осталось место для фантазии и экспериментов.

Источник: http://art-and-houses.ru/2018/10/30/kirill-ass-i-nadezhda-korbut-arhitektor-mozhet-nauchit-lyudej-chitat-veshhi/

Добавить комментарий

Рубрики

Рубрики